Actions

Work Header

Болотный царь

Chapter Text

Июль 2000

Аромат новых кожаных сидений пополам с запахом марихуаны щекотал ноздри и заставлял постоянно тереть покрасневший нос. Салон Мустанга Кобры сочился дразнящими запахами, и у Дженсена от этого вставало крепче при каждом вдохе. А может, дело было в скорости, в хрипе Бон Джови из колонок или в хлюпающих звуках мокрых поцелуев с заднего сиденья.

Дженсен вместе с Бон Джови проорал: «It’s my life!» — и вдавил кнопку стеклоподъемника, открывая окна настежь. Спайки на заднем сиденье оторвался от шлюховатого блондинистого пацана, которого они сняли в клубе «Ящерица» двадцать минут назад, и изобразил счастливый вой кобеля после случки, думая, вероятно, что тоже подпевает.

Если б веселье не клокотало в горле, не лопалось на губах пузырьками шампанского, Дженсен обязательно бы спросил: «Эй, Спайки, дрочила недотраханый, это ты дымил в моей тачке?» — и получил бы закономерный ответ: «Да ты уторченный в хлам, чувак! Мне не нужна дурь, я и так заводной».

Но сейчас было срать на все. В лицо шибануло горьковато-соленым ветром с океана, пальцы, сжимающие шершавую кожу руля со скачущим мустангом, стали слишком чувствительными, тело ныло ожиданием — отрыва на танцполе, ритма музыки вместо ударов сердца, безудержного траха, когда сбиваешься со счету, сколько рук одновременно тебя трогают, сколько задниц тискаешь ты.

Ветер заглушал музыку, и Дженсен жадно слизывал вкус соли с губ. Привычно выкрутило мышцы жаждой правильной нагрузки.

— Эй, педрилы! — завопил он, пытаясь перекрыть ветер и Бон Джови, — завернем к океану? Поплаваем?
— Чувак, ты меня беспокоишь! — отозвался Спайки. — Что, твой кокс был разбодяжен новокаином? У нас планы! У нас нехеровые такие планы, чувак! Нас ждут в «Разбитом сердце», вечеринка в разгаре! У тебя есть виза на самое дно жизни, Дженсен?
— Ты дебил, Спайки, ты в курсе? — крикнул Дженсен. Хотелось смеяться и трахаться. И плавать. — Ты ж у нас золотой мальчик, ты про дно жизни даже в книжках не читал.

Спайки вытащил руку из штанов блондинчика и обхватил подголовник Дженсена, зачастил в ухо, обжигая горячим пьяным дыханием.

— Нетушки, Дженс, никакого океана. Я ракета, я ебаная ракета, и я уже погнал вперед! За мной остаются клубы белого порошка, меня, блядь, не остановить. Вечеринка, чувак! И-и-иха!
— Ладно, ладно, эй! Наш приятель заскучал. Дай-ка мне хлебнуть и уточни у джентльмена, что у нас сегодня в программе.

Спайки передал бутылку «Джонни Уокера» Дженсену, жесткий вкус обжег горло и согрел желудок, вызывая будоражащее предвкушение полета.

— Можете звать меня… — попытался представиться мальчик, но Спайки буквально закрыл ему рот ладонью.

Дженсен оглянулся и со смехом посмотрел в подведенные голубые глаза блондинчика, на его торчащие вверх волосы и выбритые виски. Хороший. Сладкий. Дженсен любил других, поярче, посмуглее, но зато от этого у Спайки член вообще всю ночь не опадет, что классно, как ни крути.

— Дженс, глянь на его красную лакированную курточку! Ну прям как у этой малолетки… как же ее? На всех радиостанциях. «O-oops...»
— «I did it again!» — проорал Дженсен, и Спайки завопил как подрезанный:
— Бритни Спирс! Будешь у нас Бритни, а, мармеладка?

Бритни заржал, кивнул и крикнул Дженсену:

— Эй! На дорогу смотри!

И полез к Спайки на колени. Спайки подхватил пацана под задницу и притер к себе.

— Не увлекайтесь там, — предупредил Дженсен. — Мы почти на месте!

Толку от этого не было — если Спайки не увлекался, это означало, что он в отрубе. Его любимым словосочетанием было «неограниченные перспективы», а основной целью — получить от жизни как можно больше удовольствий. В идеале — больше всех в Джексонвилле, а то и во всей Флориде.

Под взрывы фейерверков Мустанг взлетел на эстакаду, впереди замаячил мост, ведущий в даунтаун. Разноцветные всполохи отражались в волнах реки Сент-Джонс, и каждый «бах» расцветал в теле вспышкой хмельного возбуждения.

— Тормози перед мостом! — заколотил по спинке сиденья Спайки. — Давай, надо подзарядиться.
— Куда тебе еще? У тебя уже, небось, ошалелые пираньи в крови носятся.
— Да-да, и их надо покормить. Давай-давай-дава-а-а-ай! — пропел Спайки и подергал Дженсена за ворот кожанки. — Каждая остановка — выпивка.
— Да вы без всяких остановок пьете, ребята, — рассмеялся Бритни и перехватил у Спайки бутылку.

Дженсен свернул на пустую офисную парковку у набережной, под прикрытие низких пальм, вышел и засмотрелся на отраженные в воде сияющие небоскребы. Напротив делового центра прямо из реки бил высокими клубничными струями фонтан. Счастливый смех заполнил горло, захотелось попробовать эти струи на вкус. Сзади прижался длинный Спайки, притерся костлявым телом и сунул наглые пальцы во внутренний карман кожанки. Вытащил колбу, навалился плечом, сжал кулак и сыпанул немного порошка в ямку у большого пальца. Бритни наклонился, снюхал, потерся носом о шею Дженсена.

— Красиво, — выдохнул Дженсен, смаргивая яркие пятна, светлячками пляшущие перед глазами.
— Да я уже привык, — пожал плечами Бритни и поцеловал, коротко и грязно, толкнулся в рот языком, прикусил губу.
— Местный? — хмыкнул Дженсен, отнимая колбу.
— Ага, а вы, ребята?
— Дженс с Лонг-Айленда, я с Манхэттена, — встрял Спайки. — Мы с этим красавчиком оба нью-йоркские, а познакомились только здесь, в университете.
— Учитесь?

Дженсен оглядел блестящий красный кузов Кобры и подтянул к себе Бритни, разложил его на длинном капоте, задрал обтягивающую футболку.

— Закончили уже. И в местную медшколу поступили, вот, решили остаться на лето во Флориде. Чего домой-то тащиться?

Живот у Бритни оказался очень подходящий, гладкий, плоский. Дженсен выложил несколько дорожек, снюхал парочку и слизнул крошки под хихиканье пацана. Спайки присвистнул, потер свой член сквозь узкие джинсы и сладострастно вдохнул оставшийся кокс. И снова завыл в ночное небо радостным бродячим псом.

— Ты чуешь, Дженс, чуешь? — обнял крепко за шею и зашептал страстно, щекоча ухо пьяным дыханием. — Чуешь начало чего-то великого?

Дженсен чуял. О, да! Здесь, у мчащейся к океану реки, посреди флоридского мегаполиса, ослепленный огнями и оглушенный фейерверками, возбужденный до боли и вздрюченный свежим кайфом, он ясно, как на собственный ладони, видел весь блядский мир, который лежал у его ног.

— Мы же в будущем, чувак! — завывал рядом Спайки. — Начало тысячелетия! Начало жизни! Бритни, хочешь нюхнуть кокса с моей задницы?

Бритни хотел. А Дженсен хотел плавать.

— Все, педрилы, а ну, в тачку махом! Спорим, я переплыву Сент-Джонс за семь минут и двадцать секунд? Поставил бы меньше, да я вдрабадан.
— Хуй с тобой, ведь не отвянешь. Давай, гони к набережной на тот берег. Но потом, уторченный ты маньяк, в «Разбитое сердце».

Дженсен потер нос, рухнул на сиденье и вжал педаль в пол. Шины завизжали веселым саундтреком. Он переключил радио на танцевальную волну, и Джослин Энриксен со своей «песней этого лета» понесла его по мосту. Бритни со Спайки надрывались над ухом, подпевая «When I get close to you».

Близость воды будоражила, наполняла всемогущей силой мышцы рук, живот поджимался в предвкушении. Пожалуй, надо будет спустить сперва Бритни в глотку, а уж потом нырять.

Странный резкий звук врезался в песню, сломал ритм, оцарапал своей раздражающей неуместностью.

Спайки заозирался и вдруг зачастил, дергая подголовник водительского кресла:

— Гони-гони-гони, Эклз, давай, жми по газам! Не тормози, потом поплаваешь, рули, ну же!
— Хей, дебилы! — истерично взвизгнул Бритни. — Совсем с катушек слетели? Выпустите меня!
— Не останавливайся! — орал Спайки. — Ни шагу назад! Ни дорожки врагу!
— Остановись! — верещал Бритни. — Мне нельзя в участок!

И только тут Дженсен заметил в зеркалах отблески красно-синей мигалки и вычленил из грохота музыки визгливые звуки сирены.

Прошибло азартом, как на соревнованиях. О, триста шестнадцать лошадей его новенького Мустанга Кобры сделают полицейские форды на раз! Спайки над ухом подгонял, торопил, пинал сиденье, и Дженсен, выжимая максимальную скорость, слетел с моста и с ревом вписался в поворот, погнал вдоль набережной по трассе. Гребок, гребок, вдох, гребок, гребок, оттолкнуться ногами, перевернуться под водой, гребок, гребок, вдох. Не смотреть на соперника, не искать его взглядом, сосредоточиться на своем теле, на скорости, на дыхании, на четкости и — победить.

Теперь, помимо визжащей сирены, музыку заглушали отданные через мегафон приказы остановиться, и Дженсен выкрутил звук в радиоле на полную. Кураж плавился в крови, гремел в висках басами. Это было даже круче плавания. Фонари вдоль трассы били вспышками по глазам, весь мир сжался до пятна освещенного асфальта, несущегося под колеса.

— Ха! Вы не знаете Дженсена Эклза! — демонически загоготал сзади Спайки. — Вам его не взять!
— Ебаный пиздюк, ты уходишь от копов! Тебя посадят! — сорванным, полным ужаса голосом заорал Бритни, и тут Дженсен потерял концентрацию, едва не упустил руль и в последний миг увидел прямо перед собой полицейскую машину, перекрывшую дорогу.
— Тормози! — пискнул Бритни, и Дженсен еле успел вдавить педаль в пол.

Мустанг заскрипел, завизжал шинами, пошел юзом. Их развернуло, и вот так, почти боком, поднесло вплотную к полицейской тачке, только чудом не впечатав в нее всем корпусом.

«Oops… I did it again», — раздалось из радиолы, послышались тяжелые шаги, и к стеклу склонился, гневно раздувая ноздри, седой черный полицейский.

— Офицер Ричардсон, Департамент полиции Джексонвилла, — представился он, засовывая голову в машину и разглядывая притихшего Спайки и забившегося в угол Бритни. — Права и техпаспорт.

Бритни вдруг схлопнул переднее сиденье, распахнул пассажирскую дверь и вывалился из машины на улицу. Трусливый гондон бежал так быстро, что Дженсен тут же потерял его из виду в темноте.

— Документы! — рявкнул патрульный.

Дженсен опустил взгляд и тупо уставился на полупустую бутылку «Джонни Уокера», валяющуюся рядом с ним на пассажирском сиденье.

***

Стены в камере были розовые. Хрен его знает почему — возможно, цвет был выбран, чтобы как-то скрасить задержанным часы ожидания предварительного слушания, но Дженсену блядский розовый резал глаза так, что приходилось постоянно смаргивать жгучие, как кислота, слезы.

Помимо них со Спайки, в предвариловке сидел тощий черный мужик лет пятидесяти, взятый, должно быть, за бродяжничество. На его черепе тут и там торчали клоки седых волос, будто на него напала озверевшая машинка для стрижки и повыдергала ему патлы, как ее взбесившейся механической душе было угодно.

Спайки держался от мужика подальше, брезгливо морщился и убежденно шептал на ухо, что их сокамерник точно чем-то болен. Облезлому было плевать. Его привели примерно через час после того, как закрыли в камере Дженсена со Спайки. Он как сел на край скамьи, сложив на коленях руки и уперевшись затылком в стену, так и просидел до утра. Кажется, спал, несмотря на истерику Спайки, его вопли про адвоката, вселенскую несправедливость и что-то еще про мировой заговор Ротшильдов и Рокфеллеров.

Похоже, перед коксом чертов Спайки курнул где-то крэка, потому что кумарило его по полной программе. Ближе к утру у него началась одышка, его заколотило мелкой дрожью. Он сполз на пол, прислонился спиной к решетке, обнял себя за плечи и красными глазами уставился на свои модные кроссовки. Его кудрявые длинные волосы свалялись патлами и закрывали лицо.

Дженсен почти всю ночь просидел, вцепившись в край скамьи. Спать он не мог. Его швыряло между порывами броситься на прутья и орать, умолять, убеждать, что он здесь по ошибке, угрожать и сбивать кулаки о стены — и желанием свернуться в клубок на полу и выть от страха, захлебываясь в приступах паники и кашляя от слишком сильных спазмов в горле, когда пульс заходился в патологичном бешеном ритме. Раньше его, бывало, дергало нервным откатом на коксе, но сегодня крыло как-то особенно сурово.

Сейчас бы дорожку. Успокоиться, прочистить мозги и включить уже соображалку.

Думать не получалось вообще. Стоило закрыть глаза и попытаться сосредоточиться, припомнить все мельчайшие детали ареста, чтобы найти, нащупать в яркой мешанине нечто, что поможет соскочить, оправдаться, отмазаться — и мысли разбегались ядовитыми муравьями, носились по кругу с изнанки черепа, цеплялись за цвета, звуки, запахи, путали до тошноты.

Мышцы горели, перетянутые, уработавшиеся, как после убойной тренировки, но хотелось не отдыха — до чесотки хотелось сжечь напряжение. Если бы Дженсен не боялся, что мелкая трясучка зарядит на всю ночь, расшатает окончательно, превратит в кидающегося на стены Спайки, то выпустил бы край скамьи, попрыгал, отжался, измерил шагами камеру. Да хоть на голову бы встал, болтая ногами в воздухе, в попытке вытряхнуть из тела надсадный навязчиво-ноющий зудеж.

Ничего. Ладно. Тише. Надо думать. Не про дорожку — про задержание. Ведь выпутывался раньше. Только раньше не брали за рулем. Не заставляли ссать в баночку, лаборант не колол палец. Блядь!

Дженсен не выдержал, сжал кулак и треснул о скамью со всей дури. Спайки поднял мутный взгляд и скривил рот:

— О, прорубило, Эклз?
— Первый раз? — раздался очень чистый, хорошо поставленный голос справа, и Дженсен уставился на Облезлого, открывшего рот впервые за ночь.
— Чего? — переспросил Дженсен, потирая костяшки.
— Задержали в первый раз?

У Облезлого даже рожа оказалась облезлой. Весь он был каким-то пятнистым, шелушащимся и шершавым. Но голос завораживал. Голосу хотелось поддаться, рассказать про то, как еще в колледже влип в преследование дорожного патруля, когда рулил бухой в хламину. Тогда чудом удалось припарковаться и поменяться местами с недавно приземлившимся в тачку и еще трезвым Спайки. Тот, правда, был накумаренный, но от него не пахло. Место парковки не просматривалось с камер, и копы не смогли доказать, что за рулем был Дженсен.

А вдруг Облезлый — подсадной коп? А вдруг их подслушивают?

Паника дала горькой волной в горло, и Дженсен закашлялся. Это все кокс, это измена, никто не стал бы из-за обычного превышения скорости сажать подставного. Ощущение удушья не проходило, от страха бросило в пот, и Дженсен мгновенно вымок. Он покосился на сокамерника, пытаясь справиться с панической атакой. Взгляд тусклых карих глаз не выражал никакого интереса к разговору, мужик даже не смотрел на Дженсена, пялился в стену перед собой и изредка моргал набрякшими веками.

— Третий, — коротко ответил на вопрос Дженсен, просто чтобы доказать самому себе, что страх говорить с Облезлым — идиотский.

Вытер лоб о предплечье и припомнил второй раз, драку в клубе. Тогда при Дженсене была наркота, но он успел сбросить ее в толпе, да и адвокаты отца выставили его жертвой полиции. Даже ориентацию притянули, чтобы дискриминацию доказать.

— А считаешь тот раз, — подал голос Спайки, — когда ты одному актеру отсасывал на Южной Либерти-стрит? Прикинь, заразный, за ним погнались, а он от копов ушел вплавь. Сиганул с набережной прям в Сент-Джонс. Дураков не нашлось за ним нырять.
— Хорошо плаваете? — спросил Облезлый, прикрывая веки и всем своим видом демонстрируя полную незаинтересованность в ответе.
— Да он просто скользкий, как член в смазке, — фыркнул Спайки и принялся остервенело грызть ноготь на большом пальце.
— Я просто плавать умею, в отличие от некоторых, — заметил Дженсен и пояснил зачем-то для Облезлого: — Плаванием с детства занимался.

Облезлый медленно поднял руку и почесал нос, сшелушил пальцем кусочек кожи и спросил:

— Подавали надежды?

У него был голос убежденного лидера, способного повести за собой миллионы. Голос человека, ради одобрения которого стоило хотя бы попытаться достать с неба луну. Странный тип.

— Подавал, — кивнул Дженсен.

Спайки снова завелся, фыркнул, вскочил на ноги, закружил по камере, трогая прутья беспокойными пальцами. Хотелось ему вломить, чтоб угомонился и не нервировал.

Пытаясь не психовать, Дженсен продолжил рассказывать, сверля взглядом розовую стену, которую подпирал плечом Облезлый. Смотреть на сокамерника было неприятно.

— Еще в школе вступил в Национальную федерацию плавания. Проходил отборы на международные соревнования. Рейтинг у меня неплохой был. Восемь университетов предлагали спортивную стипендию.

— Ну все, сейчас про Олимпиаду начнет заливать, заразный. Готовь уши, — закатил глаза Спайки.

Дженсен почему-то взвился. Обычно сам всегда шутил про дристаную Олимпиаду, а тут аж глаза застило яростью, как будто других проблем не было.

— А и начну, ты, дебил! Завидуешь все? Игры двухтысячного, в Сиднее! Мог и попасть, пройти отборочные! Тренер звал, только надо было вкалывать… да, Спайки, вкалывать, ты вообще не в курсе, как это происходит! Тренировался бы, выкладывался на полную и пошел бы на Олимпиаду.
— Почему не пошли? — спросил Облезлый. Спросил так, словно заранее отпускал все грехи, словно уже понимал — почему.

Дженсен резко обернулся к нему, уставился в равнодушный, ничего не выражающий профиль с приплюснутым носом. Стало важно объяснить, чтобы дошло, чтобы правильно понял: Дженсен не какой-то там слабак, он мог, мог работать на износ! Мог пойти в серьезный спорт, и добился бы успеха, обязательно бы добился!

— Мне пришлось выбирать, понимаете? — страстно заговорил Дженсен. — Тренер сказал, к следующим играм я уже по спортивным меркам буду стариком и на хрен ему не сдамся и надо сейчас, а я… Я хотел поступать. В медшколу. У нашей семьи своя клиника, еще прадед основал, все Эклзы были врачами, и я мечтал, с детства. Но совместить подготовку с тренировками… Да бля, это нереально! В университете надо было брать дополнительных часов до жопы, готовиться к тесту, а тренер мне такой график выставил — никто бы не потянул. Да и надо же реально смотреть на мир, а не как вон Спайки.
— Ой, да иди в пизду, Эклз, чудо-блядь-мальчик…
— Я все равно золото бы не взял на Олимпиаде, даже если б наизнанку вывернулся. А кем я через десять лет буду, если в спорт ломанусь? Нет, я выбрал. Выбрал медшколу. Да. И буду врачом. Нейрохирургом.
— Не будешь, — сказал Облезлый.

Дженсену показалось, что он рухнул со скамьи головой в пол — столько в этом голосе было спокойной убежденности. Стены розовые. Слева решетка. Дженсен Эклз никогда не станет врачом.

Взбесившиеся мысли, которые припадочно пульсировали в гудящей голове, застыли, свелись к одной, четкой, выбитой поверх извилин. Тело парализовало, и не осталось ничего — ни кожи, ни сведенных мышц, ни последних крох куража и уверенности в том, что следующий вдох обязательно будет. Все существо Дженсена сжалось до понимания простого факта, будничного и примитивно тупого: в медшколу с судимостью не берут.

Облезлый, кряхтя, поднялся на ноги, вальяжно сделал два шага до унитаза и расстегнул ширинку. Дженсена вывернуло остатками вискаря себе под ноги. Он только что потерял все.

***

Все события после ареста спрессовались в один бесконечный кошмар. Из предварительного слушания Дженсен четко запомнил только темно-красную помаду и крупный рот адвоката отца, мисс Келлер, которая раз за разом повторяла ему:

— Мистер Эклз, забудьте о том, что за вашими идеальными белыми зубками у вас имеется язык. Все, что вам нужно — это Мэри Пейдж. Я. А вы — немой. Вы не просите слова. Не оправдываетесь. Не задаете вопросов. Не отвечаете на вопросы. Мне на предварительном слушании в зал нельзя, буду с вами позже. Не сообразите, что делать, — попроситесь выйти к своему адвокату, как воспитанный мальчик. Мэри Пейдж спешит на помощь и все такое. Буду ждать вас у зала суда и проконсультирую.

На каждом рубленом предложении мисс Мэри Пейдж Келлер кончиками пальцев отводила в сторону выпадающую из начеса прядь темных волос. Будь у Дженсена ножницы, он, возможно, просто откромсал бы чертов налаченный клок.

— Вы все поняли, мистер Эклз?
— Зачем?
— Ух ты. Что ж вы такое приняли? До сих пор тащит? Что «зачем»?
— Вы сказали, что будете со мной позже. Зачем?

Мисс Келлер фыркнула и, конечно, отвела пальцами волосы со лба. Дженсен подумал, что этот жест, наверное, кажется ей элегантным.

— А вы считаете, судья сейчас вас пожурит и отпустит? Нет, все только начинается, конфетка. Итак. Еще раз. Молчите. На вопросы не отвечаете.

В зале суда Дженсен почти не слышал, как представитель прокурора излагал судье претензию, не видел, как передавали материалы к возбуждению дела. Он думал о крупном рте мисс Келлер и о том, что, когда после слушания та пойдет пить свой заслуженный кофе, на белой чашке останется багровый отпечаток ее помады.

Дженсен очнулся, как от щедрой пощечины, лишь от суммы залога. «Сто тысяч», — огласил судья, и стены начали падать внутрь. Казалось, еще секунда, и Дженсен останется навсегда погребен внутри сложившейся, точно карточный домик, бетонной коробки. Отец ни за что не заплатит.

Будущее. Медшкола. Судимость. Да он просто сядет в тюрьму прямо сейчас!

Пол в зале суда был расчерчен коричневыми квадратами. Мозг заморозился, съежился, усох. Дженсен сейчас годился для выполнения всего лишь одной функции: молча идти к выходу, переступать с квадрата на квадрат. Двигаться к дверям. К Мэри Пейдж. Шаг за шагом. Гребок. Вдох. Гребок. Не орать. Не рыдать. Не просить. Просто идти. Это он сможет. Точно сможет.

На выходе он чуть не врезался в Спайки, которого провел в зал пристав. Спайки кинул на Дженсена короткий взгляд и тоже уткнулся в пол. По его вискам градом катился пот и на щеках цвел лихорадочный румянец.

Гребок. Вдох. Вдох. Вдох, ну же.

В коридоре, напротив мисс Келлер, цепко держащей в руках кофе из автомата, стоял отец. Дженсен уставился на стаканчик. Вощеный бумажный край был густо испачкан темно-красной помадой.

Отец пошел навстречу решительным быстрым шагом, и Дженсен, кажется, инстинктивно зажмурился в ожидании оплеухи. Но отец лишь взял его за плечи и слегка встряхнул, заставляя взглянуть в глаза.

— Как ты, сынок? — его красивый глубокий голос звучал надтреснуто и сухо.

Красноротая ведьма Мэри Пейдж, похоже, заморозила голосовые связки Дженсена, заклиная молчать. Он не смог вытолкнуть из гортани ни звука, только по-идиотски пожал плечами.

Хотелось рухнуть лицом вперед, уткнуться в отцовское плечо, в шершавую ткань пиджака, спрятаться в темноте и выть. Но Дженсен не смел.

Мисс Келлер подошла, стуча каблуками, словно вколачивала гвозди в гроб Дженсена, и объявила отцу:

— Сто тысяч, Алан. Должны были назначить двадцать пять, но твой отпрыск вообразил, что будет весело уйти от погони. Они решили, парень склонен к побегу.

Отец не смотрел на адвоката. Он не сводил воспаленного ищущего взгляда с лица Дженсена, продолжая удерживать его за плечи.

— Прости, — одними губами произнес Дженсен. — Я все просрал.
— Я могу оспорить сумму залога, Алан.

Отец резко отпустил Дженсена, так что тот покачнулся, и обернулся к мисс Келлер:

— Не нужно, Мэри Пейдж. Я заплачу.

Дженсен едва успел сделать шаг в сторону скамьи. Колени подломились. Он закрыл лицо ладонями и зажмурился так крепко, что под веками начали заполошно пульсировать яркие пятна. Розово-клубничные, как струи фонтана на реке Сент-Джонс.

Он услышал, как ушла, вбивая каблуки в пол, мисс Келлер, ощутил, как отец тяжело опустился рядом, сел тесно, надежно подпирая плечом.

Дженсен не мог поверить. Отец всегда помогал ему, поддерживал его решения, он мечтал, что когда-нибудь будет работать в «Эклз-клиник» вместе со своими сыновьями, он так гордился, что Дженсен поступил в медшколу. И вот теперь, когда у Дженсена спалило предохранители, начисто отключило мозг, когда он по дури проебал все, ради чего так долго и изнурительно вкалывал — отец почему-то не злился, не орал, не проклинал. Хотя должен был. Дженсен именно так сейчас и делал внутри собственной тупой башки.

— Это моя вина, сын, — шуршащим, как бумага, голосом произнес отец, и Дженсен удивленно поднял голову, взглянул в осунувшееся лицо и сухие отцовские глаза с полопавшимися сосудами. Спросил пораженно:
— Что ты… о чем ты говоришь?
— Я врач. Должен был понять, насколько тяжелым будет для тебя отказ от тренировок. Ты много лет плавал, каждый день по несколько часов, и вдруг нагрузка ушла. Конечно, физиология взбесилась. Нервная система не выдержала, и тебя перемкнуло. Наркотики…

Это было отвратительно. Лучше бы он кричал, сравнивал с Джошем, глумился над тупостью Дженсена, который ради сиюминутного веселья выпустил из рук свое будущее, парой дорожек перечеркнул саму возможность продолжить семейное дело, хоть когда-нибудь стать таким же, как отец — уважаемым профессионалом, чье мнение ценят. Человеком, который что-то может и что-то значит в этом мире.

— Нет, — помотал головой Дженсен. — Нет, нет. Ты не… Это все я. Я сам. Не надо так. Мне не нужны отмазки. Я знал, на что шел, когда предпочел спорту медшколу, я хотел… я так хотел…

«Чтобы ты гордился мной», — не смог выговорить Дженсен. Было бы слишком жалко. Слишком по-детски. Хватит с него этой глупой инфантильности.

— Все еще может получиться.

Дженсен на секунду оглох. Внешние звуки пропали, и остался только громкий, гулкий стук сердца да шум крови в ушах. Морщинки вокруг глаз отца стали резче, серо-зеленая радужка потемнела, плотно сжатые губы вытянулись линией, словно отец и не открывал рта. Словно и не произносил слов, от которых задрожали пальцы, заскулил на задворках сознания голос почти сдохшей надежды.

— Как? — беззвучно ахнул Дженсен.
— Будет тяжело, — твердо сказал отец.

Сочувствие и вину мигом смыло с его лица. Сейчас он был жестким, собранным и деловым, будто обсуждал не будущее со своим сыном, а предстоящую операцию с ассистентом. И от этого голос надежды становился все смелее и увереннее.

— Мисс Келлер великолепный адвокат. Она уже начала работу над соглашением с судом. При тебе не было серьезной дозы, так что обвинение предъявили только в вождении в нетрезвом виде, употреблении наркотиков и сопротивлении властям. С учетом того, что ты был под кайфом, можешь отделаться реабилитационным центром здесь, во Флориде. Из медшколы ты, считай, уже вылетел.

Отец сделал паузу и приподнял бровь, ожидая реакции.

Дженсен коротко кивнул, давая понять, что до него дошло. Подтверждая, что пойдет на реабилитацию без вопросов.

Отец вынул из внутреннего кармана пиджака платок и промокнул лоб. Выпрямил спину и продолжил, буравя сосредоточенным взглядом стену напротив зала суда.

— Когда ты вернешься в Нью-Йорк, пройдешь лечение в другом центре, добровольно. На протяжении года будешь без пропусков посещать все групповые занятия. Устроишься в госпиталь волонтером, станешь пахать так, словно тебе за это платят миллионы.

Дженсен снова кивнул. Он пока не представлял, как это может помочь ему вернуть будущее, вернуть мечту, но был готов сделать все ради призрачного шанса вернуть самого себя.

— Мы соберем рекомендации. Выберем несколько медшкол, которые не слишком строги к моральному облику абитуриентов. Ты же понимаешь, у тебя будет судимость, Дженсен.
— Я понимаю, — слишком громко сказал Дженсен, голос гулко отразился от стен коридора, и на него обернулся стоящий возле зала суда пристав. — Я понимаю, — повторил Дженсен тише.
— Хорошо, — сухо сказал отец. — Мы отправим в отобранные медшколы твои результаты МСАТ. Напишешь проникновенное сочинение о том, как ты раскаялся, как для тебя важно стать врачом. Ты должен понимать. Это медицина, а тебя судят за употребление запрещенных препаратов. Шанса почти нет.
— Я понимаю, — снова сказал Дженсен. — Я буду работать за это «почти».

Отец обернулся к нему, положил тяжелую руку на плечо, взглянул в глаза, и Дженсен увидел невозможное. Увидел, что отец все еще в него верит. Предательски задрожали губы.

— Это будет тяжелый год, сынок. Но если ты захочешь исправить то, что наворотил, я помогу тебе. Мы будем стучаться во все двери. Используем любые лазейки. Любую возможность победить. Мы пройдем через это вместе.

Дженсен в ужасе ощутил, как щиплет глаза, как мокнут ресницы. Он резко втянул воздух сквозь сжатые зубы, и отец ободряюще сжал его плечо.

— Я помогу, сын. Но стоит тебе оступиться…. Стоит отойти от программы, споткнуться, вернуться хоть на один вечер к старому, и конец. Второго шанса не будет.

И Дженсен с поразительной четкостью понял, что случится, если он сорвется. Поверил отцу сразу же. У него не будет других попыток, не будет больше понимания и прощения. Отец откажется от него. Семья больше не поверит ему.

Он останется один.