Actions

Work Header

Лень

Work Text:

В третьем часу ночи выбор телепередач в глуши Арканзаса не так уж велик, но было что-то умиротворяющее в бодрой монотонности рекламных роликов, и Кастиэль позволил цифровому сигналу мысленно проигрываться перед глазами даже после того, как отвернулся от телевизора и накинул куртку Сэма на экран, чтобы мерцающий свет никого не потревожил. Как раз в тот момент с экрана рассказывали о креме против морщин, созданном, наверняка, из стопроцентного натурального первосортного плацебо с незначительной примесью вазелина, но сама концепция была очаровательно наивной. Он вспомнил, как однажды, когда жил с амнезией под именем Эммануэль, какой-то человек пришел к нему с предложением, что они оба могли бы разбогатеть, если бы нашли применение его способностям в косметологии. Объяснение невозможности этого плана по причине того, что старение, не являясь болезнью, не может быть излечено, совершенно не укладывалось в голове потенциального предпринимателя. Даже сейчас, вспоминая выражение его лица, Кастиэль непроизвольно вытягивал губы в тонкую усмешку.

Винчестеры спали, а он не чувствовал не только потребности, но и желания. В отличие от большинства ангелов, Кастиэль на собственном опыте узнал, что такое сон, и счел это состояние странным, немного пугающим. Потеря контроля над телом, забытье души и разума были слишком похожи на смерть. В смерти он тоже преуспел. Больше одного раза.

Впрочем, понятно, что сон воспринимался совсем иначе теми, кто проходил через это почти каждый день, начиная с рождения, и хотя он сам не мог дать тому объяснения, но наблюдать за спящими людьми было очень приятно. Сэм прижимал подушку, как ребенок мягкую игрушку, и, несмотря на то, что он ловко разместился на кровати по диагонали, чтобы использовать максимальное количество пространства, его лодыжки все-таки свисали за края матраса, запутанные в простынь, которую он почти полностью спихнул на пол. Во сне ему быстро становится жарко, но они отказались включать кондиционер, давно наученные, что размеренный гул облегчит задачу любому, кто решит подкрасться к ним в момент наибольшей уязвимости.

Но хотя он занимал собой всю кровать и чуть больше, хотя тонкая футболка обтягивала его плечи, открывая широкую и крепкую, как у спортсмена, линию мышц, хватило бы одного мимолетного взгляда на лица братьев – даже спящих – чтобы понять, что Сэм – младший из них. Его губы слегка разъехались, брови разгладились, а лицо смягчилось до выражения, которого Кастиэль ни разу не видел у Дина, с тех пор как они встретились. Глубоко в душе Сэм верил, что он в безопасности настолько, чтобы видеть сны.

Это был покой человека, познавшего безусловную любовь – дар, который Дин преподнес ему ценой своего детства и без малейшей надежды получить такой же. Это был покой, означавший, что Сэм может вернуться с охоты, дать напору воды унести работу в сточную трубу вместе с кровью, пока брат распечатывает новую бутылку дешевой выпивки, что, в конечном счете, позволяет ему отключиться на несколько часов.

Дин начал ворочаться, поэтому Кастиэль убрал с телевизора куртку, хорошо зная, что тот не придет восторг, если поймет, что за ним наблюдали. Он почувствовал повышение мозговой активности, ускорение обмена веществ, прилив энергии. Дин был еще слегка пьяный и очень уставший, и застонал, когда на его попытку резко привести себя в вертикальное положение суставы отреагировали протестом против трех десятилетий паршивой эксплуатации. Их поддержали пружины матраса.

– Кас?

– Ты обезвожен, – его голос звучал тише. Он поднялся и протянул бутылку с водой, за которую, был уверен, Сэм его простит. – Выпей и ложись обратно.

Ответ напомнил скорее гортанный хрип, чем какой-либо из языков, но намерения Дина стали ясны, после того как он, с гримасой отпихнув бутылку, схватил Кастиэля за плечо, поднял себя на ноги и поплелся в сторону ванной. Он оставил дверь открытой, но Кастиэль понимал, что это лишь потому, что он не до конца проснулся. Ранее Дин предельно ясно выразил свои ожидания об уединении в этой комнате, поэтому он осторожно отвернулся, погасил телевизор и терпеливо ждал, пока тот закончит.

Дин вернулся явно лучше соображающим, и Кастиэль отметил, что он умылся.

– Тебе нужно вернуться в кровать.

– Я вернусь, – удивительной казалась легкость, с которой он уступил. Сэму возражал практически всегда, даже если с трудом держал глаза открытыми. – Только проверю кое-что.

– Соль на окнах и под дверью, там же охранные печати и колдовские мешочки. Водяные пистолеты заправлены раствором буры и святой водой. Огнестрельные Сэм уже почистил и перезарядил, они в сумке между кроватями, вместе с мачете и охотничьим ножом. Демонический нож в тумбочке, – Кастиэль сделал короткую паузу в перечислении и с едва заметной улыбкой показал блестящий трехсторонний клинок. – Еще есть я.

Восхитительно было видеть, как выражения на лице Дина сменялись одно за другим, и еще лучше то, что в итоге последовательность закончилась на очень искренней, хоть и вымученной улыбке.

– Ну ладно.

Он со смешком тряхнул головой, взял футболку за края и стянул вместе с надетой поверх нее фланелевой рубашкой, отбрасывая их в сторону сплошным комом одежды. Вдоль его ребер проходил уже начавший заживать порез, и он рассеяно почесал его, пока расстегивал ремень другой рукой.

Кастиэль нахмурился, удивленный собственным расстройством из-за того, что не знал про рану.

– Почему ты не дал мне ее залечить?

Дин моргнул с искренним недоумением, очевидно, не сразу сообразивший, о чем говорит Кастиэль.

– Просто царапина, – он пожал плечами, расстегнул джинсы и тоже бросил их в сторону… открывая при этом глубокий багровый кровоподтек на бедре, по форме напоминающий отпечаток ботинка, рисунок подошвы которого местами был еще различим. – Тебе и так есть чем заняться.

– Дин, я…

– Серьезно, Кас, – он выпрямился, размахивая носком, будто грозил пальцем. – Я ценю твое моджо, когда в нем есть необходимость, но это дерьмо само заживет. И сторожевого пса из себя тоже не строй. Иди… займись чем-нибудь другим.

Кастиэль собрал раскиданную одежду и аккуратно сложил на комод рядом с вещами Сэма, убеждая себя, что делает это потому, что Сэм будет признателен. На самом же деле он просто искал, куда деть глаза, чтобы не пришлось смотреть на ранения Дина и думать, о чем еще он умалчивает.

– Это не трудно. И мне больше нечем заняться.

Дин пренебрежительно фыркнул.

– Чушь. Сколько тебе лет?

Вопрос застал его врасплох.

– Я…

– Нет, правда, – надавил Дин, – мы говорим о сотнях тысяч лет, миллионах, динозаврах? Сколько?

Кастиэль пожал плечами, не уверенный, как объяснить, что он существовал задолго до официального учета времени, которое имело бы смысл для современного человека.

– Точно не знаю.

– А ты округли для меня.

– Я смутно помню первых членистоногих…

– О, только смутно?

– Дин, я был очень-очень молод. Одно из первых воспоминаний, не считая Отца, – как Габриэль показывал мне начало образования экзоскелетов, – разговор начинал раздражать Кастиэля, однако думать о возможных причинах не хотелось. – Но они были еще примитивными. Сплошные организмы, без оболочки.

– Знаешь что? Забей, – Дин поморщился, откидывая одеяло и забираясь в кровать. – Еще не хватало, чтоб меня пристыдил ангел «Парка Юрского периода».

– Фанерозойского.

– Заткнись, – он перевернулся на живот и зарылся лицом в подушку. – Я к тому, что до сих пор ты находил себе занятия, не затрагивающие моей очаровательной персоны. Пойди… переделай их еще раз.

– Дин…

– Кас, вот тебе намек. Мне не по себе от этой темы с «Командой Эдварда», наблюдающей за мной во сне. Дай человеку спокойно помечтать о стриптизершах.

Он понял намек.

Конечно, это правда. Сотни миллионов прошлых ночей не включали себя стояние на страже номера в мотеле, только Дин не понимал, что жизнь, которой те ночи принадлежали, Кастиэль полностью уничтожил.

Он мог бы провести время с Уриэлем, преследуя и истребляя демонов, которые охотились на людей, и освещая темноту праведным гневом. Они сражались бы до рассвета, синхронно двигаясь в легком танце двух воинов, как это получалось с Дином, а затем нырнули бы одну из неисследованных морских или кристаллические расщелин, где Уриэль блестяще изобразил бы в карикатуре поверженных ими врагов каким-нибудь новым жутким видом рыб или горной породой. Он мог бы, наконец, услышать продолжение анекдота про Эмонит и гаремного сторожа, и смеяться над ним до тех пор, пока микроволново́е мерцание не станет достаточно мощным, чтобы создать новый горячий источник. Но Уриэля больше нет.

Он мог бы провести время с Рейчел, коротать ночь за причудливой беседой и случайно затянуть ее на тысячелетия, пока ни один из них уже не вспомнил бы, как именно они перешли от любования Микеланджело, вырезающим на пьете преисполненное утонченным горем лицо Богоматери, к помощи выводкам гадрозавров, и до возлежания на склоне холма среди овец Давида, слушая чувственную игру огрубевших от мозолей пальцев на арфе. Они могли бы говорить о чем угодно, обо всем и ни о чем. Но Рейчел больше нет.

Он мог бы провести время с Вергилием за спаррингом, оттачивая мастерство владения оружием Небес, развивая силу, талант и скорость до уровня, где они стали бы непостижимы для любого смертного разума или тела, не говоря уже, чтоб быть достигнутыми. Кометы разлетались бы с искрами при столкновении их лезвий, и резкие вдохи сочетались бы с доверительным знанием, что лезвие может остановиться в миллиметре от открытого горла, и, тем не менее, всегда остановится. Но Вергилия больше нет.

Он мог бы провести время с Бальтазаром, нежась в циркулирующей энергии формирующихся галактик или в хаосе тех, что на пути к разрушению, находясь в единстве с невообразимыми цветами и вызывая друг друга на спор в стойкости духа и дерзости на исходе горизонта черной дыры. Они могли бы объяснить законы перегонки древнему ирландскому фермеру с небольшим излишком зерна на руках и вернуться через триста лет, в день, когда его потомки в совершенстве овладеют искусством, чтобы затем наблюдать восход Солнца через кольца Сатурна за неторопливыми глотками. Но Бальтазара больше нет.

Он мог бы провести время с Иниасом за сравнением поэзии неандертальцев с газообразными мысле-спиралями ксеноновых существ Ригеля или за обсуждением достоинств разных придуманных людьми сравнений с Богом, найденных у философов Александрии. Они бы проанализировали всю премудрость созидания и выяснили, что с рассветом на краю пустыни она отражается в форме и призме единственной капли росы на листве. Но Иниаса больше нет.

Он мог бы провести время с Эстер и вырезать на Камне Славы хвалы Богу, используя капли дождя как зубила и скальпели, возвести чудеса природы, пробуждая нежные цветы из ледяных полей, закручивая пески в вотивные мозаики. Они могли бы сделать озера настолько чистыми, что сотня футов глубины не отличалась бы от дюйма, а горы настолько высокими, что их пики смотрели бы на облака сверху вниз. Они могли создать такое, что заставило бы самых закаленных и циничных людей пасть на колени со слезами на глазах и приговаривать: «О Боже, как это возможно, какое чудо!» Но Эстер больше нет.

Он мог бы провести время с Анной, утешая разбитое сердце императора и превращая его горе из-за гибели молодой красивой жены во вдохновение на Тадж-Махал. Они бы следовали путями, проложенными купидоном, и он с трепетом наблюдал бы за тем, с какой изощренной ловкостью она создает из примитивной и пылкой страсти любовь, неподвластную времени. Они могли бы стать свидетелями первого поцелуя, а через 80 лет привести пару вместе в объятия Отца своего совершенного мира. Но Анны больше нет.

Он мог бы провести время с Дафной, приготовить с ней ужин, посмотреть фильм, поцеловать и приласкать за бокалом вина, сидя перед камином, и заняться любовью прямо на диване, потому что им слишком хорошо и легко, чтобы отвлекаться на дорогу в спальню. Они бы задремали в руках друг друга, он слушал бы ее медленное глубокое дыхание, чувствовал ее абсолютное доверие и думал, что в этом заключен смысл счастья. Но Винчестерам обязательно надо было солгать ей, сказать, что у него есть жена в другом штате, что он бросил ее, и их брак недействителен, так что Дафны тоже больше нет.

Он мог бы провести время с Дином, смертным, человеком, грешником и праведником, весселем, предназначенным для другого, но каким-то образом доставшимся ему, и в то же время не доставшимся. Без среднего образования, но поведавший ему о свободе больше, чем все писания Пейна, Локка и Юма; неотесанный механик, умевший сражаться со страстью и мастерством, которыми захотели бы обладать Монголы; беспечный женолюб, смотревший на него иногда, как Александр смотрел на Гефестиона, и делал ужасную краткость его жизни чем-то невыносимым. Но у Дина свои рамки. Черты, ограждающие его жизнь и душу от всех и всего, и если даже Кастиэль был когда-то на пути к пропуску внутрь, он давно уничтожил его теми способами, которые, вероятно, никогда по-настоящему не могут быть исправлены или прощены.

Он мог бы провести время один, сам по себе, но из всех вариантов это казался наиболее невыносимым. Ангелы не были рассчитаны на одиночество. Никогда.

Так что он решил свернуться калачиком на заднем сидении Импалы, накинуть плащ как одеяло и подпереть голову связкой белья, которую собрал Сэм, чтобы завтра отвести в прачечную. Физические процессы в организме его весселя находились под его полным контролем. Он мог запретить их или дать им протекать свободно, как позволял себе питаться, хотя не нуждается в еде, и как сейчас позволит себе уснуть. Потому что Дин ошибался, ему больше нечем заняться, а сон немного похож на смерть.